Алан Черчесов: «Мы с властью обошлись друг без друга»

В романах Алана Черчесова нет политики. Они о другом – важном и вечном – любви и ненависти, дружбе и предательстве, достоинстве и бесчестии… Но в реальной жизни Черчесов охотно рассуждает о делах в государстве и не скрывает своего отношения к власти.

— Алан Георгиевич, вы не привязаны к одному месту, проводите много времени за границей. Отсутствие такой физической «привязки» как-то сказывается на вашем душевном состоянии? Кем вы себя ощущаете за границей и на родине? И вообще, сегодня, когда «мир стал величиной с почтовую марку», может, такое понятие, как патриотизм, стоит списать уже в архаизмы?

— Возможность перемещаться по миру – благо, которое трудно переоценить. Это и есть пространственный фактор свободы, без стремления к которой немыслима жизнь. За границей я себя ощущаю когда просто гостем, когда созерцателем, а когда – увы, и такое случается! – предвзятым судией. На родине чувствую себя так же, как и большинство моих соотечественников – не слишком любимым ребенком. В России жить и всегда-то было непросто, ну а сегодня – особенно. Слишком много скопилось в ней зла и бесчестья. Что до патриотизма, то для меня он сродни нашей совести, а ее сдать в утиль – хуже некуда. Парадокс заключается в том, что тот, кто уже с успехом продал свою совесть, о патриотизме нынче вопит громче всех, призывая попутно распять тех людей, кто не мыслит патриотизма без совести.

— У вас есть возможность долгого и близкого общения с иностранцами, что называется, без трудностей перевода. Что они думают и знают о сегодняшней России?

— В сравнении с тем, что было раньше, в эпоху перестройки или в девяностые, сегодня иностранцы думают о нас гораздо меньше или гораздо хуже. Им трудно понять, как мы умудрились первым делом пожертвовать тем, что для них важнее всего – гражданской свободой.

— Я помню, что в самый разгар событий на Болотной вы даже подумывали специально поехать на один из так называемых «Маршей миллионов». Почему вам было важно быть вместе с оппозиционно настроенной частью общества? И изменилось ли ваше отношение к протестному движению с тех пор?

— Да. Было такое. Я даже купил билеты в Москву, но за день до отъезда некстати заболел. Оказаться в едином строю с теми, кто вместо утробного страха предпочел слушать зов своей совести – желание нормальное. Уверен, что о том же мечтали многие сотни людей в нашем городе. Мое отношение к протестам с той поры едва ли всерьез изменилось. А вот власть с той зимы буквально остервенела – столь велик был ее внезапный испуг.

— Есть ли среди лидеров оппозиции личность, на которую бы вы смогли сделать политическую ставку?

— Политическую ставку нужно делать не на личность, а на прозрачность и демократичность всех выборных процедур. Делать ставку на личность – ошибка, причем ошибка фатальная. А с учетом нашей истории – так и вовсе преступная. Ставка на личность себя оправдать может только в умах, склонных к рабству. Уповать на царя куда проще, чем верить в закон. А поверить в закон можно только тогда, когда победит процедура. Именно так и бывает в тех обществах, где невозможно уйти от закона ни министру, ни президенту. Вспомните, как потерял в прошлом году свой пост президент Германии, которому близкий товарищ-банкир выдал льготный кредит, скостив полпроцента. Или как на прошлой неделе приговорили к тюремному сроку министра в Британии – только за то, что лет десять назад он давал в суде ложные показания, чтоб не лишиться водительских прав. Разве вам не хотелось бы жить в таком обществе?

— Алан Георгиевич, не люблю сослагательное наклонение и надуманные сюжеты, но, зная ваше отношение к Владимиру Путину, не могу удержаться и не спросить: что бы вы сказали президенту, если бы оказались с ним с глазу на глаз?

Ничего. Просто уже нету смысла.

— Алан Георгиевич, чем бы вы объяснили политическую и гражданскую инертность североосетинского общества? На пикеты против «Электроцинка» приходят от силы 20-30 человек, что уж говорить про акции против принятия закона «Димы Яковлева» или несогласия с результатами выборов…

— Есть такой феномен массового сознания, когда в общем и целом нормальные люди, сплотившись в единую массу, совершают безнравственный выбор, прикрываясь своей безнаказанностью. Это подлость толпы, где никто персонально не будет в ответе за подлость. Почитайте «Массу и власть» Элиаса Канетти. Там все эти механизмы прекрасно описаны. Если уж после Бесланской трагедии мы позволяем себе такую инертность и безразличие к правде, глупо строить иллюзии. Мы очень и очень больны. В своем нынешнем виде наше общество губит себя самое. Причем на корню и стремительно. Потому-то сейчас и должны прорастать в нем ростки несогласия, всходы спасительной совести. Практика учит: на всякую тихую подлость рано ли, поздно, но сыщется нужная совесть.

— Вам наверняка приходилось слышать мнение, что интеллигента, честного и порядочного человека с трудом можно заставить пройти по коридорам власти. Думаю, вам есть что сказать на сей счет, потому что знаю о ситуации, когда вы сказали «нет». Это было трудно сделать? Не жалеете ли вы о своем отказе стать руководителем государственной структуры?

— Наоборот. Чем больше живу, тем сильнее моя благодарность к тем людям во власти, которые мне помогли избежать такой участи. Не успели меня включить в «обойму» перспективных кадров, как заплелись такие интриги, что голова пошла кругом и надо было мгновенно решать, готов я принять эти правила хитрой игры или нет. Слава Богу, я был не готов, так что власть вовремя сделала должные выводы. Она без меня легко обошлась, да и я без нее вполне обошелся.

— Какие условия смогут заставить Алана Черчесова сменить писательский стол на кресло чиновника?

Разве что неприятные. К примеру, резкий упадок творческих сил или последняя степень отчаяния. Надеюсь, ни то, ни другое мне не грозит.

— Если мне не изменяет память, еще в 1998 году Институт цивилизации, который вы возглавляете, провел масштабную научную конференцию по теме формирования гражданского общества в России. Прошло 15 лет. У вас нет ощущения, что это не наша стезя?

— Только в том смысле, что мы на нее до сих пор не вступили. Что вовсе не значит, что это не наша стезя в смысле цели. Здесь нет никакого противоречия: пока не изобрели пенициллин, люди и думать не думали, что есть панацея от многих болезней. Пока не изобрели двигатель внутреннего сгорания, обходились тягловой силой коней. Конечно, строить гражданское общество гораздо сложнее, чем сменить ишака на автомобиль. Тут нужно терпение на годы. И здоровая жажда свободы.

— Не одно поколение студентов вспоминает ваши лекции по зарубежной литературе. Вы не соскучились по преподавательской деятельности?

— Скучать по ней мне не приходится: я по-прежнему преподаю. Только сейчас это делаю реже и… дальше. За границей – в весьма интенсивном режиме.

— А если бы вам предложили прочитать одну-единственную лекцию по литературе для современных студентов, какую бы тему вы выбрали для нее?

Трудный вопрос. Наверное, предпочел бы сделать обзор новейшей литературы. Или поучил бы искусству читать. Например, разобрал бы какой-нибудь очень короткий, но бездонный по своему содержанию рассказ любимого Чехова.

— Ну и последний, личный вопрос: не могу одолеть «Улисса» с нескольких попыток. Как с этим жить?)

С осознанием ужасной вины. ) Хорошо бы его прочитать хотя бы к столетию выхода в свет книги Джойса. В запасе осталось лет девять. Если в месяц читать по десять страничек, можно управиться к этому сроку.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

СТАТЬИ

Движущей силой выборов в Гордуму Владикавказа стали пенсионеры, о проблемах которых благополучно забыли

Больше мяса и молока, меньше масла и мороженного

Партии и ЦИК обвинили друг друга в «каруселях» и вбросах

ПРО уставших избирателей, потери «Единой России» и «Патриотов», возвращение ЛДПР и дебют «Родины»

Первый пресс-аташе в отечественном футболе Андрей Айрапетов рассказал о встрече с Пеле, шампанском для ливерпульцев и клюшке от Харламова

От роста доходов до падения промышленного производства

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: