Мгновения весны

arkaВ горах время дымчатой сери…

Словно пухом диких птиц осыпаны склоны.

Легкие, разбуженные весенним гомоном, леса дымятся.

Сонная нежность их размыта сияющим слепящим воздухом.

Прозрачные дымчато-серые деревья присыпаны белым снегом или звездной пылью…

Цветами.

Удивительное время, короткое, будто и не земное вовсе.

Тишина и цветущие деревья, белоснежными облаками стремящиеся в небеса. Улетают… Весеннюю, легкую землю делают совсем невесомой, отрывающейся лепестками в небо.

Оглядываюсь, невольно ищу, что держит ее, где те веревки, завязки, петли, якоря?

Не нахожу…

И мы плывем на вершине в облаке цветущих кустов и деревьев. Летим куда-то вместе с развалинами древнего монастыря.

Деревня Монастер внизу, в лощине. Нарисованные золотистой охрой, проселочные дороги петляют. Перезимовавшие стожки темнеют на зеленых прямоугольниках пашен. Крыши домов между деревьев выглядывают…

Из самой сини вышел пастух с глазами цвета безоблачных летних небес. Спустился к нам.

hramПьет из жестяной кружки воду святого источника – ледяную. Лишь пальцы опускаю и отдергиваю…

Смущенно, ребенком глядит из-под полей войлочной пастушьей шапки, улыбается. Губы обожжены солнцем, обветрены.

Спросил, кто мы да откуда, присел под вековечным дубом.

И маленькое его стадо за ним спустилось — коровы и ослик.

Бродят между необъятных дубов – бряк-бряк, бряк-бряк – редко, гулко, бренчат колокольчики.

Старик задумчиво заговорил: “Во время войны небо звенело от напряжения. Да, звенело и дрожало…

Однажды, как-то в сумерках, на нашу деревню грузины напали.

Осень была поздняя. В садах зимние яблоки и груши висели зеленые, крепкие, не убирал никто… Все не до них было. Лес не облетел еще, днем огнем пылал, а по вечерам холод и темень проглатывали нас. Печки топим, керосинки жжем, а сами на небо посматриваем украдкой, спрашиваем: “Когда ж все закончится?” — а оно молчит…

В тот вечер ребята наши, бойцы, ушли на задание. А к ночи в деревне грузины появились. Стрельба, крики… В домах старики были да женщины с детьми. Пока детей по подвалам прятали да ружья заряжали, Хуыцауы фаендаей, отряд наш вернуться успел. Ребята отпор им дали и вниз погнали, туда, откуда проклятые пришли. А грузины, убегая, всех своих раненных бросили.

Один посреди дороги лежал. Его старик нашел в темноте, по стонам нашел, по плачу. Остался с ним, что-то под голову подложил, стал перевязывать. А пока перевязывал, спрашивал: “Сынок, ну что мы вам плохого сделали? За что вы нас уничтожаете?” — тот молчал, стонал лишь.

А старик не унимался: “Откуда ты? Откуда пришел к нам? Где твой дом?” — тот назвал какое-то село.

Старик вздохнул: “Мы же рядом жили, столько лет рядом жили, мирно, хорошо жили…” Ушел старик, принес свой каерц, накрыл его и опять расспрашивать: “Сынок, а как твоя фамилия? Чей ты?”

А тот отвечает: “Хетагури…”

“Хетагури? – старик удивился, — ирон нае дае?” — “Нет, я грузин.” — “Ау, ирон нае дае? Дае мыггаг Хетагкатаей нау?” — “Нау, аз Хетагури даен! Аз гурзиаг даен!” — он это по-грузински, конечно, отвечал, зло отвечал, с ненавистью такой. Мол, вот еще не хватало мне быть осетином…

Вот тогда небо зазвенело от напряжения. Я помню, уже выстрелов не было слышно, наши ребята в деревню возвращались. Тишина, холод — и вдруг небо зазвенело…

Старик посмотрел на того долгим взглядом, потом взял его автомат и расстрелял его. Свой каерц не снял, так и расстрелял шубой накрытого. Не как грузина, нет, а как своего расстрелял, как предателя. И ушел. Вот так”.

***

derevoПлывем на облаке, внизу Монастер, а над нами осколки, обломки, монастырские своды и каменный жертвенный барашек в углу основания колокольни. Вытянул шею, безмолвно блеет. Вот он якорь, маяк, груз, зацепивший землю. Держит ее, рвущуюся на мелкие песчинки-лепестки и теряющую вес, смысл, суть… Бренную, иссохшую, истыканную оградами кладбищ, отлетающую белоснежным апрельским снегом душистых, невесомых лепестков в синь, синь, синь…

Еще немного, несколько мгновений и покроются склоны, луга, сады зеленью…

А пока…

Тишина. Белые облака цветущих деревьев, тягучее гудение медовых пчел. Терпкий запах и бесшумный полет бабочки над остановившимся временем.

Короткое мгновение невесомости земли… пройдет, промелькнет на секунду замершим дыханием… и облетит ввысь.

И каменные развалины монастыря, и кровля колокольни – шатер, взлетят. Колокол, может быть, звякнет, подавая знак окрестным деревням и городам. Услышит ли кто? А кто услышит, взглянет ли в небо…

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

СТАТЬИ

PRO превратности статистики

Начальник УФСИН об инциденте с Теховым, правах заключенных, «проносах» и переносе изолятора из центра Владикавказа

или куда уходят деньги за обслуживание многоквартирных домов

05.11.2020

Многомиллиардный проект «Алания-парк» ждут к 2024 году

03.11.2020

Вопросы с пятью домами обманутых дольщиков обещают решить до конца года

02.11.2020

Почему осетинской воде тяжело конкурировать на мировом рынке

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: