«Сæрибар у, Ирыстон»

Старик Джерджи провел ночь в подвале.

Город трясло и рвало на куски до самого утра. Он не зажигал свечи, лежал, заложив руки за голову, и смотрел в темноту.

Война вернулась.

Шел  артобстрел, но Джерджи понимал, что это слово не передает того, что творилось

за стенами его старого дома.

Все гремело, взрывалось и пылало.

Лежа на матрасе в самом углу, он пытался подобрать это слово…

И оно нашлось, и было непривычным и совершенно ему не знакомым…

Жуть.

Часа в три  он узнал, что горит Дом Правительства, и вышел на улицу. Огонь был повсюду. Казалось, горел весь город.

«Мы в кольце ада», – очень спокойно подумал старик и вернулся в дом.

цхинвал3

В четыре часа грузинская радиостанция сообщила, что Цхинвал захвачен.

Не было ни надежды, ни паники, лишь состояние обреченности и безысходности. Кажется, впервые в жизни.

Всю ночь из подвала в подвал ползли мрачные слухи: «Очагов сопротивления больше нет, Цхинвал пал».

 

***

 

Во время затишья, часов в шесть утра, соседка-старуха закричала ему через забор: «Самолеты прилетели! Наши, русские прилетели!»

Он выбежал в сад… Над всей этой зеленью, над деревьями и горами,  в безоблачном, еще не раскаленном летнем небе, летели самолеты.

Джерджи  засмотрелся на них, задрав голову… И тут на город посыпались  бомбы. «Гуырдзиаг…» — прошептал Джерджи.

И вернулся в подвал.

Это и подвалом-то нельзя было назвать. Так, полуэтаж старого каменного дома.         Когда-то в другой жизни здесь была кухня, стояла печь. Здесь грели воду в огромных кастрюлях, купали детей, готовили и стирали.

Единственное окно выглядывало из полумрака в самый угол двора. Сверху громоздилась терраса, сбоку был забор. Потому здесь всегда было сумрачно и сыро. И лишь его мать свободно ориентировалась в полумраке среди тазов, кастрюль, дров, в клубах вечного пара…

Творила, мыла, варила…

Матери давно нет, кухня стала подвалом, сюда снесли всякий хлам со всего дома…

А запах, сладковатый запах так и не ушел. Да на стене все еще висело мучное сито. Праздничный круг, покрытый паутиной.

«Наверняка сито хранит частички белой мучной пыли, — подумалось ему, — да и следы ее рук.  Никто другой к нему не прикасался, сколько лет оно висит…»

Рвануло совсем рядом.

Джерджи вышел на улицу — на месте углового дома стояло облако пыли, пахло гарью…

Он побежал в ту сторону. Из другого двора осторожно вышла соседка и молча пошла за ним.

Дом был разрушен, крыша горела, огромная, обычно злющая собака сидела во дворе и смотрела на них, ожидая помощи, участия и милости.

Старик позвал хозяев, но никто не отзывался. Тогда он погладил собаку, а та прижалась к нему, словно щенок.

«Дом пуст, их здесь нет, Слава Богу, — сказала соседка,- уйдем отсюда».

Они вышли. Собака пошла за ними, кроткая, как овечка.

 

***

 

цхинвал2Горячим августовским днем старуха Фати выползла из тьмы сырого подвала навстречу танкам, въехавшим в ее старый, пыльный город.

Она провела в подвале безумную ночь и страшное утро…

Ближе к полудни, заслышав монотонный нарастающий шум, Фати залезла на кучу хлама и прильнула подслеповатыми глазами к подвальной решетке:  по улице прямо над ее головой  шли танки.

Гусеницы вспарывали асфальт и поднимали пыль.

Сердце старухи зашлось радостью: «Вара,  урыс, урыссœгтае, урыс œрбацыдысты! – прохрипела она сиплым, надломленным голосом своей подруге, –  Пойдем встречать их!»

Поддерживая друг друга под руки, две изможденные, растрепанные вороны старого Цхинвала выползли на свет.

Солнце слепило их старые глаза, жгло белые волосы, перекрашенные басмой в цвет траура.

Прикрывая глаза ладонью, неуверенно сделали они несколько шагов в сторону дороги…

И тут поняли, что ошиблись — на танках, ползущих по улице, были грузинские флаги.

«Гуырдзиаг…»  —  выдохнула старая Фати и остановилась…

Руки ее, с широкими ладонями, с узловатыми пальцами, исковерканными артритом, безвольно опустились вдоль туловища.

А пустынная, словно мертвая в этой безлюдной тишине улица, черными прорезями подвальных окошек пялилась на двух старух, застывших перед колонной.

А эти две  несчастные, грязные, но все еще не сломленные, выудили из-под морщин, холодных зим и долгих страданий цепкие, злые взгляды и, впившись насмерть глазами в танки, шептали и шипели проклятия — злые, мрачные, первозданные…

Танки медленно прошли мимо.

Следом ехала машина с открытым верхом, в ней, развалившись на заднем сиденье, вальяжно щелкал кастаньетами молодой грузин в военной форме.

Завидев старух, он остановил автомобиль, на глазах его блестели солнцезащитные очки, а рот склабился крупными зубами.  Крррек-крррек-крррек…  —  трещали кастаньеты.

«Эй, старухи, вы знаете, что это я играю?» — спросил он, смачно пережевывая жвачку.

Любопытство победило, и Фати сделала шаг вперед: «Нет, не знаем, а что ты играешь?»

«Я исполняю марш осетинских и русских свиней! – заржал грузин  и, сплюнув жвачку старухам под ноги, крикнул — Поехали!»

Машина тронулась и продолжила свой путь…

«Ааа…что же теперь будет…?» — тихо запричитала Вара, за спиной у Фати….

«Они сдохнут, трех дней не пройдет, все до единого сдохнут», — сказала хриплым надтреснутым голосом Фати.

Обе старухи развернулись к солнцу спинами и вернулись в сырой подвал ждать конца.

***

 

Джерджи решил проверить, жива ли его сестра-старуха, и отправился в город.

Он шел спокойно, пересекая улицу за улицей, и ему везло.

Вокруг тарахтело, взрывалось, но его путь был свободным.

На улице Сталина он неожиданно встретил дочь своего старого школьного учителя русского языка и литературы. Женщина стояла, растеряно глядя по сторонам. Калитка в воротах отцовского дома была открыта, но она словно забыла, откуда вышла и куда теперь ей надо возвращаться.

Она узнала белобородого Джерджи и рассказала: «Мой брат забежал домой, еду взял и ушел в отряд. А из отряда его спрашивают, говорят, он так и не пришел к ним. Я переживаю…»

Джерджи ее успокоил как мог, проводил в дом и пошел дальше…

Не прошел он и двадцати шагов, как его позвал незнакомый мужчина. Тот разглядывал что-то на перекрестке. «Посмотри», — сказал он старику. На асфальте стояли мужские кроссовки. Кроссовки с остатками ступней.

Джерджи молча покачал головой и посмотрел на ворота, которые только что закрылись за женщиной. «Вот почему парень так и не пришел в отряд…» — подумал он. «Это было прямое попадание, — сказал незнакомый мужчина — танк, наверное, в него выстрелил…»  «Да, сказал старик. Они увидели, что он в форме, он же в форме был…, он возвращался в отряд…»

 

***

 

Старик продолжил путь и свернул на улицу Исака. Безопаснее было идти по левой стороне, вдоль домов.

Но в тот момент, когда он решил перейти дорогу, вдали показался грузинский танк. Тяжелый,  страшный, он полз со стороны хлебзавода.

Джерджи знал, что его уже увидели, знал, что достаточно одного выстрела: буум…

Он прикрыл глаза — ему так хотелось скрыться, убежать, поддаться этому первому безотчетному порыву. Но он замер, запретив ногам двигаться, а сердцу колотиться: «Куда это годится? – спросил он сам себя. – Нееет, не дождетесь!»

Танк приближался.  Грузины на броне смотрели на него, он смотрел на них.

«Вот она судьба, вот и все», — думал старик, и не было ни страха, ни дерзости — только мрак и смирение.

И тут радостный, сочувственный смех вывел его из оцепенения. Ребята на танке смеялись и переговаривались. Перед ним был трофейный танк, захваченный осетинскими бойцами.

Столько всего смешалось…

Джерджи радовался и удивлялся, ребята смотрели с сочувствием и смеялись…

И ему показалось, что они немного гордятся им.  А они почувствовали  удивительный момент единения с этими белым, застывшим на обочине, стариком.

***

 

Его старуха сестра была жива.

На третий день, когда русские танки вошли в Цхинвал, на улице Исака, прямо у дороги, одна на обломках пустого, растерзанного города, на осколках выбитых взрывами стекол сидела Фати и, обхватив себя руками, плакала.

И танки, и военные машины останавливались, молодые ребята спускались к ней и угощали кто конфетой, кто пирожным в вакуумной блестящей упаковке с долгим сроком хранения.

А старуха плакала и благодарила…

И ей казалось, она сидит на краю мира, и ноги ее, старые, больные ноги болтаются над пропастью, над бездной, в которую осыпался и падал эти три дня Цхинвал.

 

А Джерджи, осматривая на третий день свой город, радовался… Распластавшиеся на асфальте в черных вонючих лужах смертельно раненые грузинские танки  напоминали обезумевших от страха и обделавшихся перед смертью животных…

«Каждый подбитый танк был подписан: имя, фамилия… Это означало — я сам буду сдавать этот металлолом», — рассказывал потом старик.

Да, так и рассказывал.

 

***

 

Когда проклятие старухи Фати сбылось, и в Цхинвале, да и во всей Южной Осетии не осталось ни одного живого захватчика, теплым августовским вечером дома у старика Джерджи собрались друзья.

Накрыли стол перед домом. Зажгли свечу, порезали хлеб, откупорили огромную бутыль вина.

В сумерках в саду шумели деревья. Вдали чернел Прис -Хох…

А за их спинами в открытом подвальном окне мерцало мучное сито, праздничный круг, покрытый паутиной.

И Джерджи как самый старший, подняв в руке стакан, сказал: «Я запомнил на всю жизнь — когда в нашем доме собирались друзья моего отца, они, мечтая о свободе,  говорили нам, детям: когда нас уже не будет, а Осетия освободится от Грузии, посмотрите с победным бокалом в руке в сторону кладбища и крикните «Сæрибар Ирыстон!» — мы услышим!

И вот, наконец, наши предки, наши родители услышат это сегодня, — и, повернувшись лицом на Восток, лицом к Згудерскому кладбищу над Цхинвалом, старик Джерджи крикнул во весь голос: — СÆРИБАР У, ИРЫСТОН!»

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

СТАТЬИ
26.02.2020

Полицейские раскрыли резонансное убийство в Алагире

19.02.2020

Открытое письмо Прокурору республики Александру Морозову

18.02.2020

Впервые осетинка попала на обложку всемирно известного журнала

17.02.2020

Сборы для маленькой Арнеллы превысили 15 миллионов рублей

14.02.2020

На начальника Управления архитектуры и градостроительства АМС Владикавказа могут завести уголовное дело

Алагирцы жалуются на мусор, отсутствие воды и плохую больницу

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: