«Серебро Господа Моего…»

На сцене Русского драматического театра состоялась премьера спектакля «Три сестры» по одноименной и абсолютно гениальной пьесе А.П.Чехова.

Спектакль очень женский по своей сути. Не потому, что в центре внимания – женщины, сестры, а потому что постановку нужно воспринимать не рассудочно, а чувствовать, осязать, ощущать. Именно по этой причине, кстати, особенно важно в данном конкретном случае, чтобы не зудели телефоны. Я наблюдала, как физически опускались руки, мутнели глаза у актеров, когда и если в зале громко звучал телефон. И нарушалось что-то такое важное; потом должно было пройти какое-то время, пока актеры снова входили в нужное им и нам, зрителям, состояние.

Пьеса «Три сестры» — самая психоделическая пьеса из всех чеховских шедевров.

Она похожа на море или на человеческое дыхание: в ней нет кульминации (разве что дуэль, но все-таки и дуэль – тоже нет), напряжение равномерно сменяется расслаблением: вдох – выдох, волна за волной, надежда – опустошение… И снова раааз-двааа, раааз-двааа, раааз-двааа… Медленно и плавно. И это воздействует очень мощно, хотя должно, кажется, успокаивать…

Нужно иметь дерзость, чтобы в наше мобильное время прибегнуть к такому способу влияния на зрителя. Когда, к примеру, появился текст Гончарова «Обломов», где первые двести страниц главный герой не встает с дивана, то даже те критики, которые сразу начали говорить о психоделике, возмущались. И скажу по секрету, что я еще не встречала людей, которые для себя, в тишине перечитывали бы «Обломова». Уж очень сильно влияет это сонное, детское, ленивое и до невыносимости спокойное, даже занудное описание повседневного бытия Ильи Ильича.

Психоделический эффект в спектакле «Три сестры» гениально, по-моему, усилен использованием самой в этом смысле показательной мелодии, причем, в постановке она звучит, будто из музыкальной шкатулки. Это песенка «И мой сурок со мною», которая отличается удивительной навязчивостью. И если она «прицепилась» к вам утром, то даже не сопротивляйтесь: не отстанет. Хотя в ней практически ничего нет, кроме убаюкивающего, именно психоделического ритма музыки (Бетховен) и слов (Гете).

Мне показалось, что режиссер Изабелла Каргинова не просто воспроизвела чеховский ритм, но сделала его еще более отчетливым, чистым.

Смело! Может, конечно, я легко поддаюсь воздействию талантливых людей, но мне было очень заметно, как в жизни девушек и тех, кто рядом с ними, волнообразно сменяются мечты о Москве и счастье (яркие, взрывные, шумные) и тоскливые отношения с реальностью, где все не так, как должно было бы быть: где все не с теми; говорят не о том; делают не то; идут не туда… Не могут, не умеют быть счастливыми…

В Москве, как говорит Андрей, никто тебя не знает, ты никого не знаешь, но не чувствуешь себя чужим. А в провинции ты всех знаешь, тебя все знают, а ты чужой. Почему так? Может, просто в Москве больше суеты и выше скорость перемещений и проживаний, потому засорение пространства, как духовного, так и материального, мешает даже задумываться?

А сцена в это время крутится, крутится, крутится, то есть жизнь идет, идет, проходит, «пролетает, как молния»… «И почему же мы не знали, как она прекрасна…» И ничего изменить нельзя, а изменить надо. И все глубоко и сильно несчастны… И это снова повторяется, раз за разом, и хочется выть и плакать. И очень больно.  Не зря в пьесе постоянно звучит мысль  о том, что нам может только казаться, что мы существуем, а на самом деле это все сон.

«Всю жизнь ничего не делал, и всю жизнь мне было некогда», — говорит Чебутыкин (Народный артист РФ, Народный артист РСО-А В.Уваров). Вот оно! Все герои засоряют жизнь ненужными вещами, словами и усилиями, а главного не происходит, не проговаривается и не случается. Как поет в одной из песен, органично, к моему удивлению, вписавшихся в спектакль, Борис Гребенщиков: «Еще чуть-чуть, едва-едва…»… Хотя я хорошо знаю пьесу, но меня постоянно преследовало ощущение, что сейчас, вот-вот, наконец-то, кто-то что-то скажет или сделает правильно, в нужную сторону, снова вдох, но нет… И выдох в ритме постановки неизменно сопровождается разочарованием.

По-женски Изабелла Каргинова обращает внимание на крохотные детали и нюансы, в которых, как известно живет Бог.

…Вот сидят рядышком у костра Маша и Вершинин. Оба протягивают руки к огню, но больше даже не к нему, а друг к другу…

…Все время накрыт стол. Всем хочется чаю. И все чашки наполовину выпиты… Все начато и не закончено, все как-то так, между…

И таких вот микроскопических находок и удивлений – океан.

Мне очень понравилось, что в руках дуэлянтов не было пистолетов. Идея условности, вневременности доведена до логического конца. Игра – значит, игра. Зато напряжение в этой сцене было уникальным. И момент падения барона – разрыв сердца, ей Богу. Кстати, Давид Бязров, который играл Тузенбаха, так смотрел на соперника, что я, грешным делом, подумала: сейчас все изменится, он выживет, женится, и чеховская мысль о невозможности в описываемом пространстве позитивных перемен окажется ошибочной…

Многие герои, как мантру, повторяют какую-то позитивную идею. Андрей, к примеру, говорит, что у него хорошая жена, заботливая, хозяйственная, честная; Федор Ильич твердит, что доволен Машей… Это похоже на заезженную пластинку. И чем больше это звучит, тем отчетливее понимаешь, что это все ТОЖЕ неправда, самовнушение и попытка не видеть истину там, где она есть.

Старые слуги – вечная чеховская боль. Достаточно вспомнить Фирса. А в «Трех сестрах», в финале, именно Анфиса, нянька (Заслуженная артистка РФ, Народная артистка РСО-А Н.Елпатова) – единственное счастливое создание, трогательное, преданное и умеющее быть довольной, благодарной.

И еще одно наблюдение. Чехов это заметил, показал, а сегодня это актуально, как никогда. И это звучит в театре и в кино (частично — в «оскароносных» «Джокере» и «Паразитах», очень ярко – в «Елене» Звягинцева и много где еще). Порядочные, утонченные, честные и красивые люди вынуждены отступать под натиском хамовитых и наглых, уверенных в себе представителей человечества. В пьесе «Вишневый сад» Лопахин, купивший имение, стесняется, но все-таки бестактно начинает рубить сад, не дождавшись отъезда его бывших хозяев. Каждый удар топора – по сердцу.

А в «Трех сестрах» Наташа уже даже и не стесняется: занимает все пространство; открыто издевается над приютившей ее семьей; «возвращает» замечания о поясе, которые делали ей с совсем иной интонацией; изощренно глумится над няней, потому что та слабее и беззащитнее (гениально сделана сцена, где Анфиса прячется за спину тоненькой Ольги)… И именно она, Наташа, продолжает род!

У Пушкина в «Евгении Онегине» есть намеренно, в чем я не сомневаюсь ни капельки, не законченная глава о путешествии Онегина после дуэли. И одна строфа выглядит особенно странно: написано слово «Тоска», а потом тринадцать с половиной строчек многоточий. Почему так? Просто «тоска» — такое емкое слово, что больше ничего не нужно. От него на душе «криво», как определяет один из героев чеховской пьесы. И в «Трех сестрах» нам эту самую тоску показали, заставили прочувствовать, прожить. Может, чтобы лучше понять, как нам не хватает «серебра Господа», о котором несколько раз на протяжении спектакля напоминает Борис Гребенщиков.

Не могу не сказать о декорациях, но что о них сказать – не знаю. Они ничего не говорят об эпохе, скорее, связывают то, что происходило в чеховские времена, с нами. Но это не главное.

Главное – их приглушенная выразительность и круговое движение, о котором уже упоминалось.

Для актеров декорации – опора, возможность перемещаться в пространстве как по горизонтали, так и по вертикали. И еще, пожалуй, важно, что они холодные: металл и стекло. Поэтому искусственный мир, в котором существуют персонажи, достаточно бесчеловечен, что ли, немилосерден.

Я видела только один состав. Не прорвешься на премьеру!  Именно поэтому, а еще потому, что спектакль очень ансамблевый, не буду подробно останавливаться на актерской игре. Это было на очень высоком уровне. И если бы фраза «В Москву!» не была скомпрометирована Чеховым, то я бы произнесла ее как пожелание спектаклю: «В Москву!» Не потому что там лучше оценят и поймут, просто потому, что признание там – это признание более весомое, что ли. Так уж сложилось. Тоже своего рода снобизм, конечно. Но участие в каком-нибудь серьезном столичном фестивале может придать силы и убедить наших любимых театральных деятелей в том, что они на своем месте здесь, во Владикавказе. И нам они очень дороги.

Спасибо всем причастным. Спасибо Изабелле. И искреннее мое, со слезами и пока еще раной внутри, БРАВО!

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

СТАТЬИ

Уроки по телевизору как спасение для самоизолированных школьников

04.04.2020

О трудностях перевода с коронавирусного на человеческий

Что делать, когда правильных решений не существует

02.04.2020

Четверо зараженных коронавирусом жителей Северной Осетии находятся на домашней самоизоляции

31.03.2020

Предприниматель Тимур Губаев подготовил 10 тезисов по оздоровлению экономической ситуации в связи с коронавирусом

PRO «антикороновирусные» танцы во Владикавказе

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: