Плохая канализация, сход Колки и водочный бум. Удастся ли оздоровить главную реку Осетии? Если вы […]

1992. Дни скорби
1992. Как это было: глазами авторов Gradus.Pro
Анжелика Хадарцева:
Из тех дней 92-го года я запомнила выстрелы. Они так въелись в память, что я вспоминаю их до сих пор.
— Так невероятно легко убивать людей, господин Пуаро! – это строчки из детектива Агаты Кристи «Убийство на Ниле». Да, людей убивать невероятно легко. Это я поняла еще в детстве. В тот самый момент, когда слышала эти выстрелы и видела какие-то вспышки пламени на горизонте.
Мама рассказывает, что в тот день, день, когда начался осетино-ингушский конфликт, у меня был то ли экзамен в музыкальной школе, то ли концерт. Мы возвращались после него домой и по дороге узнали, что начались какие-то боевые действия, что ингушей выгоняют из домов и сами дома поджигают. Я могу сейчас напутать что-то или исказить какую-то информацию.
Выстрелы я слушала, сидя у мамы на коленях и глядя в окно. Не скажу, что мне было очень страшно, по крайней мере, страха я сейчас не помню, мне было никак. Как будто это что-то само собой разумеющееся.
Потом мы пошли к соседям, и мама что-то долго с ними обсуждала, а я снова сидела у нее на коленях и все слушала. А потом пришел дядя Ахшар. Это было уже ночью, кажется. Я хотела спать. Но когда он начал рассказывать о том, что происходит, сон сняло как рукой. Я помню его вытянувшееся от шока лицо. Он рассказывал о том, что убивают людей, что происходит что-то невообразимое, очень жестокое и страшное. И это говорил взрослый мужчина, который много чего видел на своем веку.
Еще мне въелись в память кадры из репортажа с места событий. Снимали людей, погибших во время этих военных действий: какие-то обгоревшие трупы, обезображенные до неузнаваемости.
Мне запомнилось тело – скрюченное, обгоревшее, с обнаженными позвонками, кожа и мышцы на шее сгорели дотла. И на этом позвоночнике висела бирка с номером.
Помню еще, как мама говорила мне, что был комендантский час. Нельзя было выходить на улицу после одиннадцати, по-моему. И вот это уже меня по-настоящему напугало. Не знаю, почему, но вот эта необходимость под страхом чего-то там сидеть дома пусть даже и после одиннадцати – это было очень страшно.
Помню вертолеты. Они кружили прямо над крышами домов. Я даже в испуге позвонила маме на работу и чуть ли не плача рассказала, что «один большой вертолет чуть к нам в дом не залетел». Ну они правда были огромные и во время полета издавали такой шум, что уже от одного этого звука можно было умереть на месте.
А еще я помню кладбище, которое вдруг появилось рядом с Вечным огнем. Там все надгробия были черными. И люди часто приходили туда толпами. И женщины там часто и подолгу плакали. Мне сказали, что это могилы тех, кто погиб во время тех военных действий. И что женщины, которые плачут – это жены или матери. Я стояла, смотрела на даты жизней и смертей погибших и высчитывала, что многим из них было по двадцать – двадцать пять лет в то время, когда они погибли.
Наверное, это неправильно, но с детства я вынесла эту мысль – людей убивать, может быть, и нехорошо, но легко. А земля – это что-то, что очень дорого людям, поэтому ради нее они готовы проливать столько крови.
Инал Тубеев:
Осознание того, что тогда происходило, пришло спустя годы. Моя мама тогда работала в Управлении связи, и я помню, как они занимались восстановлением разрушенных линий связи в Октябрьском, Куртате, Донгароне, Тарском, Южном. Сразу вспоминается один из постулатов ведения войны – нужно разрушить коммуникации, в том числе и связь. Что и было успешно реализовано. А еще накануне этой трагедии все связисты-ингуши, работающие в Осетии, исчезли из поля зрения коллег. Кто-то не вышел на работу за день-два до начала событий, кто то «испарился» в самом начале тех событий. Многие так и не вернулись.
Молодые ребята и взрослые мужчины из нашего двора, имевшие опыт обращения с оружием, организовали небольшой патрульный отряд. Можно сказать, что двор наш был, как сейчас принято говорить, охраняемый. А еще в нашем дворе жил «реальный» ополченец, который принимал участие в военных действиях. Он недавно умер. И я благодарю его за то, что он был одним из героев.
И еще добавлю — это был не конфликт. Это была Война.
Яна Войтова:
К ним приносят цветы. А в октябрьские дни цветов становится больше.
За 21 год, прошедший с того октября, выросли новые герои. И они могли бы не знать, что такое посмертные награды. Но не сложилось. Страна болеет, и новые люди ложатся на аллею славы.
Матери рожают сыновей, чтобы они стали мужчинами, чтобы были людьми, продолжали род, чтобы всегда возвращались домой живыми. Они не растят героев. Не рожают мальчишек для того, чтобы их славные имена были написаны на надгробной плите.
Но матерей не спрашивают. Никогда. Ни при царях-батюшках, когда жизнь солдата ценится меньше лошади. Ни при дедушке Ленине с его идеями о всемирном равенстве, ни вчера, ни сегодня.
Мы стали настолько толерантными, что разучились произносить простые слова «плохо», «гадко», «по-дебильному». У нас на все теперь одно оправдание — «альтернативное поведение». Есть люди с альтернативным мышлением, есть с альтернативным взглядом на жизнь. Особое мнение – это не диагноз. И за эти 20 с лишним лет было много историков, писателей, политиков, обладающих правом на особе мнение. И события 92 года называли этнополитическим конфликтом, ему давали правовую оценку, приравнивали к простым военным столкновениям, дискутировали, созывали круглые столы и активничали на семинарах.
Но даже маленькие дети понимают, что когда нападают и убивают – это война. Маленькая такая, но война. И нет никаких полутонов. Есть фамилии и имена защитников Родины. Такие разные. Вот где дружба народов – там, на памятных аллеях.
Я могу написать о другом — о том, как маленькой девочкой боялась за своего папу, который вместе с мужиками со двора по очереди дежурил у подъездов ночами. Как недавно похоронили соседа, который в том октябре был захвачен в плен и вернулся домой инвалидом. Как был расстрелян пост ГАИ, где геройски погиб дядя моего супруга. Как наша соседка 31 октября стала вдовой с тремя малышами на руках. Но таких историй, наверное, у каждого столько, что хватит на множество статей.
И поэтому я не об этом. Я о мире. О простой такой бабьей мечте, чтобы мы рожали сыновей не для войны.
Залина Караева:
Когда я слышу обсуждения событий 1992 года, понимаю, что для меня все версии, мнения, споры, воспоминания носят исключительно информационный характер. Никогда не считала, что могу рассуждать на эту тему, не считаю так и сейчас.
Единственное, что могу сказать, мне по сегодняшний день очень сильно не хватает деда…
Моя мама воспитывалась отчимом, так сложились обстоятельства, что долгое время она носила его фамилию. Уже став взрослой, хотела вернуть фамилию отца, но все как-то не доходили руки…
В 1992 году мама работала врачом на Скорой помощи. Это был первый день тех событий. Она шла на дежурство, по дороге встретила свою мать, мою бабушку, которая шла к нам домой, чтобы побыть со мной. Бабушка была встревожена, растеряна, увидев маму, сказала: «Ты не огорчайся, пока ничего точно не известно, но, говорят, Сергея убили…».
Мой дедушка Сергей Федорович Томаев всю жизнь прожил на Осетинской Слободке и, как рассказывают, узнав о происходящем, ни секунды не задумываясь, вступил в ряды ополчения…
Мама говорит, что почему-то не поверила тогда бабушке, не поверила настолько, что практически не придала значения ее словам. Наверное, это был шок. Приехав на работу, увидела в фойе столпотворение, люди кричали, стоял шум. Выяснилось, что женщина-ингушка прибежала на Скорую со своими детьми. Не знала, где спастись. Боялась. Встретили ее недружелюбно. Но позволили остаться.
Мама взяла все необходимое и поехала со своей бригадой на дежурство. По дороге в п. Южный машину остановила толпа идущих навстречу мужчин, они загрузили парня, вернее, тело парня. Он был убит. Это был первый убитый осетин, которого тогда увидела моя мама, потом было много убитых, раненых… Говорит, по дороге в морг разревелись с медсестрой, оплакивали паренька, а водитель их успокаивал. В морге мама встретила знакомого, который составлял списки погибших:
-Посмотри, Сергей Томаев…
-А кто он тебе?
-Ты скажи, есть?
-Кто он тебе?
-Отец…
-Извини… Есть.
Сергей Федорович Томаев, командир отделения отряда народного ополчения погиб 31 октября 1992 года.
1 ноября 1992 года ему должно было исполниться 57 лет.
Мой дедушка был первым убитым защитником Осетии. Его могила на Аллее Славы оказалась, к сожалению, первой. К еще большему сожалению, далеко не последней.
Что помню или думаю я о тех событиях? Что они отняли у меня дедушку. Обрекли на мучительное желание узнать о нем больше, на радость встретить людей, которые его хорошо знали… Пожалуй, маловато для статьи…
Взамен осталась медаль «Во славу Осетии». Посмертно. Я бережно ее храню.
Извините патриоты и все те, кто знает, что такое объятия деда, но я, не задумываясь, променяла бы эту медаль на один только вечер в обществе моего Героя.
P.S. В тот день мама вернулась на станцию Скорой помощи, где обнаружила испуганную ингушку с детьми. Она помогла им выехать из города и отправилась оплакивать своего отца.
Спустя еще немного вернула родную фамилию.
Дзерасса Цаболова:
Мне было 12 лет. Я многого не понимала, но недоумение, негодование, страх взрослых запомнила. Я дружила с девочкой-ингушкой, моей ровесницей. У них была большая семья, четверо детей, маму хорошо помню, ее звали Роза, портниха. Жили они в нашем подъезде на первом этаже. Помню, что за день до событий девочка эта в школу не пришла. Мы обычно ходили вместе, я, как всегда, зашла за ней с утра, дверь никто не открыл. Мы их конечно больше не видели, квартиру они просто бросили, подозреваю, верили, что вернутся.
Мадина Сагеева:
Радио. Почему-то мне запомнилось, что я услышала об этом по радио.
Много выстрелов. Говорят, с крыши универа стрелял руководитель моей дипломной работы преподаватель филфака Мусса Картоев. После войны он исчез бесследно.
И однокурсница Айна исчезла. А я ее все подкалывала накануне: Айна, вы еще не напали на нас? Когда соберетесь, ты же нам свистнешь? Не свистнула.
Списки в ополчение, которые составляли в универе. Девочек не записывали. А мальчики не умели стрелять.
Мешки с песком на входе во дворы. И 16-летние пацаны в карауле вокруг дома.
Похороны Таймураза Сагеева, который сгорел в БТРе с братьями Слановыми. Было мало мужчин.
Мужественные лица и правильный прикид выступавших по телеку отцов народа. Запыленная одежда и измученные лица тех, кто приезжал «оттуда».
Мы, три подружки, топаем по совершенно пустому городу пешком до станции переливания крови. Людей нет, транспорт не ходит. Сюр.
Решение научиться стрелять и водить машину.
Образ врага.
Дзерасса Биазарти:
Мне было 11, и я помню, как…
…однажды осенним утром не пошла в школу.
В противоположном конце города грохотало: бууум-бууум-бууум…
По радио передавали:
«…в ночь с 30 на 31 октября бандитские формирования, ингушские экстремисты из Назрановского и других районов напали на Пригородный район, захватили заложников, боевую технику и вооружение ряда подразделений внутренних войск РФ…»
Это президент Галазов призывал народ встать на защиту Осетии:
«… я обращаюсь к многонациональному народу Северной Осетии подняться на защиту своей республики…»
Соседский транзистор во дворе орал:
«…согласованные действия всего многонационального народа Северной Осетии смогут дать отпор вероломным бандитам, которые хотят силой отторгнуть Пригородный район от Северной Осетии».
Воздух звенел от напряжения.
— Война, — ахали взрослые. — Война!
И передавали друг другу военные сводки из полыхающего Пригородного района.
Это уже было…
В то время война, как тень, всегда была где-то рядом. Так что к одиннадцати годам я свыклась с ней, словно с чем-то обыденным. Прежде кровоточил Юг Осетии, теперь Север…
Один агрессор сменился другим.
Лучшие мужчины снова защищали Осетию мелкашками и охотничьими ружьями.
Гибли…
Старухи снова плакали у оббитых красной тканью гробов.
Центральные каналы опять врали, врали, врали, пялясь в нас стеклянным глазом телеэкрана. И даже земля под ногами дрожала и тряслась так же, как и прежде.
«Тихая окраина»…
Мы жили в новостройках на северо-западной окраине Владикавказа. Возведенный на болотах, отдаленный от центра города район в народе прозвали БАМом.
Война из Пригородного района добралась сюда, в «дальние дали», на старых советских «копейках». Эти машины проезжали по улицам медленнее, тяжелее… Сквозь который круг ада они прорывались, не знаю, но, словно раскаленные от жары, машины оставляли на новом «бамовском» асфальте сизые следы проехавших то ли по песку, то ли по пеплу колес.
Приникнувшей к окну девочке виделось все это, но не снилось.
Во дворах водители не глушили моторов, им предстояло вернуться. А из распахнутых дверей автомобилей высыпались, словно горох, женщины и дети — полураздетые, в халатах и тапочках. И смотрели на мир непоколебимых многоэтажек снизу вверх широко распахнутыми глазами, полными ужаса.
Южный…
За городом, выше по течению Терека, где лес взбирается на хребет, в поселке Южный, жили двое моих одноклассников. В тот день, когда мы не пошли в школу, мама сказала: «Позвони, вдруг им некуда бежать! Позови их к нам». Я стеснялась звонить мальчишкам, но домашние меня пристыдили: «Война, а ты ломаешься».
Я крутила пальцем телефонный диск, в душе надеясь, что они уже уехали…
«Тут-тут-тут-тут…», — в трубке пульсировали короткие гудки.
«Буу-ум, буу-ум…», — гремело на востоке.
Чередование глухих взрывов на улице и коротких гудков в телефоне слилось в какой-то особенный сигнал тревоги, знак безызвестности и страха. Прижимая трубку все сильнее к уху, я старалась сквозь гудки услышать признаки жизни. Безуспешно.
«Тут-тут-тут-тут…»
***
Осень 2013-го…
Мои хорошие знакомые заваривают чай, накрывают на стол во дворе дома. А я любуюсь лесом над поселком Южный. Теплая осень в этом году в Осетии, красивая. Словно благодати за несколько лет разом с небес насыпалось. Столько золота на деревьях в теплых лучах солнца….
Хозяева согласно кивают: «Да, красиво у нас, и в 92-ом была хорошая погода — такие ясные осенние дни стояли, тихие…»
— Только по ночам кто-то в воздух постреливал… — говорит Нонна. — Мы дивились: в осетинских домах-то, в те времена, ну охотничье ружье могли держать, не более. Кто стреляет, зачем? Не понимали…
Осень 1992, вдруг…
Сергей:
— А потом вдруг 22-го октября ингуши перекрыли дорогу на Южный (поворот). Бетонные блоки установили. Поставили трибуну и начали митинговать. Практически с 23-го Южный был заблокирован круглосуточно вооруженными ингушами. Вот здесь, за нашими домами, стояли их котлы. Они там ежедневно еду готовили…
Эдик:
— Да, им из Назрани скотину привозили. Каждый божий день они ее забивали. Своих митингующих кормили…
Сергей:
— На митинги они собирались уже тысячами, наверное…
Эдик:
— Хотели землю забрать. Говорили, надо нам уже определиться и провести границу так, как нам надо: с захватом Пригородного района, правого берега Владикавказа, со столицей во Владикавказе. В первый же день мимо проезжал сводный отряд милиции на уазике, ингуши стали стрелять, но он проскочил. На эти выстрелы приезжает второй милицейский уазик, который дежурил в районе санатория. Его расстреляли.
Сергей:
— После этого кто мог побежал из Южного, кому некуда было, кто не хотел убегать — остались. Наша улица вся осталась, целиком, все семьи на нашей Красной улице остались.
Власть…
Нонна:
— Мы звонили в Обком с первого дня – просили помочь, а нам говорили: все под контролем.
Эдик:
— Семь дней мы были без власти.
Сергей:
— Тогда очень сложно было применять власть. Ничего не работало. Вот приехала милиция разбираться – их расстреляли!
Про информационную войну…
Нонна:
— Когда все началось, они уже знали, что надо делать. Они были готовы. Когда наших милиционеров убили, трупы до утра пролежали, а утром приехал человек с камерой и снимал их, словно ингушей убитых. Большая такая камера у него была…
Сергей:
— Но предварительно ингуши их раздели, сложили в кучу — мол, вот это осетины издевались над ними, убили.
Нонна:
— А мы смотрели украдкой в окна и ужасались, ничего не понимали…
Драка.
«…мы еще все живы были, по своим домам сидели, до конца не верили, что все это так далеко зайдет, а они вон там, на дороге, драку устроили, уже делили наши дома между собой, да не поделили и сцепились в драке…»
Оружие…
Сергей:
— Ингуши были вооружены до зубов, причем свежими стволами. Видно было, когда они здесь бегали, перемещались, свежие стволы, автоматы.
А когда Южный освободили, вот здесь в трубе мы нашли ракету — «земля-воздух», что ли она называлась. Они ее бросили, когда побежали в Джейрах, тяжело с собой тащить было. Мы испугались, привязали к ней веревку, сами за калиткой спрятались и вытягивали ее за веревку. А потом военных нашли, попросили ее забрать. Молодой лейтенант пришел и присвистнул: «Ничего себе, у них и такое было!»
Свадьба…
Эдик:
— А у наших соседей накануне была свадьба. Свежую ляжку быка – большую, килограмм под 70-80, мы оставили «на потом». Один сын на год раньше женился, а другой вот только что, и хозяйка хотела после свадьбы пригласить каистае с обеих сторон. А тут такое началось… Ну, и Мадина, так ее звали, стала нас, соседей, звать: «Приходите на мясо, будем кушать!» Вот все соседи и ходили к ним покушать.
А ингуши, которые Южный перекрыли – за нами наблюдали. Подумали, наверное, что у Макеевых штаб, оружие, и атаковали их дом…
1-го ноября, днем, начались взрывы, выстрелы, канонада. Два родных брата, Игорь и Руслан, оказали им небольшое сопротивление, потому что у одного мелкашка была, а у другого, может быть, ружье охотничье…
Но очень быстро канонада стихла, мы замерли дома, не знаем, что и делать… Вдруг услышали треск, горит что-то. А это ингуши Макеевский дом подожгли.
Сергей:
— Вот здесь у нас соседка — Рита, она огородами побежала, когда дом начал гореть. И кроме нее эти трупы уже никто никогда не видел.
Она видела тела двух братьев Макеевых и их матери Мадины.
Накрыла их простынями.
И так же огородами ушла…
Ингуши, вернувшись в дом, когда увидели, что там кто-то побывал, что кто-то трупы видел – взбесились. Стали все дома обыскивать.
И в этот же день, я думаю, они и вывезли трупы. И кровь во дворе смыли.
Потому что на следующий день, когда пришло освобождение, мы забежали – в их дворе асфальт был помытый, да, они кровь смыли…
Заложники…
Сергей:
— Вся наша улица была в заложниках. Все старшие нашего поселка были в заложниках: Федр, Павлуша, Володя, Махарбек…
А Федр Рамонов был фронтовиком, настоящим фронтовиком. Прошел Великую Отечественную, он был 21-года рождения, это сколько ему тогда было?
Всего отсюда забрали 25 человек — это как я знаю. Среди них были 12 человек — молодые парни. Двое были с Южного и десять с Терка, им было от 20 до 30 лет. Всех этих ребят отсекли от толпы заложников, и до сих пор ни слуху ни духу. Куда они делись — никто не знает, вернули только стариков.
Нонна:
— Причем, как люди говорили, молодых людей из толпы заложников вырвали, загрузили в маршрутку, увезли. А буквально через 20 минут маршрутка вернулась пустая.
По сей день никто не знает, где наша молодежь похоронена. Никто даже не попытался выяснить, где их останки, чтобы перезахоронить.
P.S. В эти октябрьские дни я вспоминаю о том времени, когда на другом конце города грохотали взрывы, мы неделю не ходили в школу, а центральное телевидение «травило» нас проплаченными сюжетами.
Вспоминаю о тех героях, которые, сняв со стен старые охотничьи ружья, шли воевать против вооруженных до зубов ингушских бандитов. О тех, кто привел на помощь Северу отряды с разоренного войной Юга. Вспоминаю о тех заложниках, которых увели из осетинских сел и не вернули. О тех, кого больше нет с нами, и уже никогда не будет.
Спасибо вам за вашу отвагу и честь.
И простите… За то, что мы, дети «тихих окраин», живем и стесняемся вспоминать ваши жертвы и ваши подвиги.
Лидером среди объявлений о продаже готового бизнеса в Северной Осетии остается сфера общественного питания
Как аппетиты застройщиков Северной Осетии могут навредить историческим памятникам и святым местам
Комментируя ситуацию с невыносимой жарой в трамваях, в администрации Владикавказа ругают часто открывающиеся окна и …двери
Сергей Меняйло продемонстрировал безмолвное видео сибирского аналога злополучной «Долины Симд»


Сообщить об опечатке
Текст, который будет отправлен нашим редакторам: