Чтобы в 1991-ом году доехать до села Ионча, надо было объезжать грузинское село Авневи. Это занимало где-то полтора часа. Сперва мы попадали в районный центр Знаур, куда я приехал на машине главы Знаурского райисполкома Георгия Джиоева. Потом в Знауре мы пересаживались на «боевую колесницу» — УАЗик. Печальность всего этого предприятия стала мне впервые понятна тогда, когда все мы не смогли погрузиться в этот треклятый УАЗик.

Мы – это шесть человек, никто из которых ранее в этих местах не бывал. Это были ребята местного происхождения, но всю жизнь проведшие где-то за пределами Осетии. Мы поднимались наверх на ледник – там есть село, в котором постоянно даже зимой живут люди. Я не успел толком запомнить «ледниковцев» – память была сконцентрирована на другом. И они так и остались для меня «семьей на леднике», хотя внешне я помню и старика, и старуху, и их дочь, и несколько внучат, которые бегали за нами и просили «дяденька, дай патрончик». Они даже не предложили нам покушать, что для горной Осетии было не то чтобы странно, просто непонятно. Но они понимали, в чем дело, и потому не задерживали.

У них был трактор – к нему прицепили наш УАЗ, и таким образом мы преодолели ледник. Четверо из моих ребят стояли на тракторе, пока мы ехали вниз в сторону Грузии. Я не помню фамилии этих парней, да мы изначально договорились, что фамилии – неправда, только клички. Правда – это вообще не существительное. Правда – это глагол. И правда всегда всего лишь в том, чего люди не говорят. И, перейдя ледник, мы оказались в Ионче. Простое тихое село, в субтропической зоне, на южном склоне Тиалетского хребта. Трактор отцепили, и он пошел домой.

Насколько я знаю, все они потом погибли. У меня не было выбора.

Чтобы быть бесстрашным, надо испытать настоящий страх.

Я тогда впервые в жизни увидел, чтобы взрослый мужчина трясся всем телом. Я приказал отряду «цепью разойтись» и подошел к мужчинам, которые нас ждали. Старший из них стоял передо мной и трясся. Я сказал «мы свои» по-русски и протянул руку, он протянул свою в ответ, но он дрожал не только рукой, но и всем телом. Было физически видно, как ему страшно. Я спросил: «Они еще приходили?». Он сказал: «Да». Я сказал: «Ты меня боишься?». Он сказал: «Да». «Почему?». «Вас убьют. А затем и нас».

И он был прав.

Нас было всего шестеро. У нас на всех было два охотничьих ружья, один автомат с двумя обоймами и у меня пистолет. Вот в таком виде мы собирались оборонять Знаурский район с юга. Раций и тем более мобильных телефонов не существовало. У меня создалось впечатление, что меня отправили на убой за ненадобностью.

Ребята сели в отдалении от меня также над долиной Куры. Они все еще не хотели посвящать меня в свои планы и не воспринимали меня как явление. Я для них пока еще был чужеродным телом, которое прилетело из Москвы, занято пока черт-те чем и мало что здесь понимает. И я был вынужден сказать: «поехали домой». Мы вернулись в Знаур, чтобы не думать о том, кто кому что должен и кто откуда приехал. Впоследствии мне пришлось выяснять это долго и упорно, но не в этот день.

Село сожгли. От Иончи не осталось даже столбов. Я не смог его защитить. И это лишь часть из многого, что я не смог сделать. В городе через пару дней я стоял на Театральной площади в центре толпы, и меня спросили, что происходит с селами, и я был вынужден сказать, что Иончу сожгли. Прилетел на вертолете в Знаур, чтобы доставить туда избирательные бюллетени, но Георгий Джиоев сказал, что он сам выйдет в Знауре, и забрал у меня бюллетени для голосования.

Под вечер начался обстрел Знаура и соседних сел. Каждую ракету мы могли видеть и просмотреть, как она была выпущена. Мы сидели на горе и смотрели, как летят ракеты, и думали только о том, чтобы понять, откуда точно они летят, чтобы затем зафиксировать эту точку, хотя с военной точки зрения это было бесполезно. «Катюши» отъезжали после залпа, грузины постепенно учились пехотному бою, что изначально им было несвойственно, и это осталось их слабым местом вплоть до 08.08.08.

Тогда в самом начале войны у всех была проблема с оружием, но противная сторона всегда опережала нас на шаг. В те первые дни у них были «Алазани» — градобойные ракеты изначально сугубо мирного применения. В советское время эти орудия – обычная «Катюша», иногда старая гаубица «Д-10», только без системы наведения и поднятая вверх — применялась в Грузии для разгона грозовых облаков над виноградарскими зонами. Чтобы лозы не побило градом, и вино пошло бы рекой. Потому ракеты отправлялись без прицела прямо вверх, чтобы попасть в грозовое облако, и в них не было боевого комплекта — они просто пробивали нечто, что перед ними оказывалось – будь то туча или дом. И если опустить наводящие шпалы ниже, или ствол гаубицы, то ракета (или снаряд) полетит по баллистической траектории, но без точного наведения на цель. Поэтому «Алазани» в первые месяцы войны и причинили такой тяжелый вред жилому комплексу города Цхинвал, особенно верхним этажам южного жилмассива, где были построены московского типа высотные дома. Ракеты летели, куда хотели, без не то что точного, а вообще какого-либо наведения, и в основном вламывались на верхние этажи многоэтажек на юге города. Они пробивали стены, но не разрывались, причиняя разрушения только прямым попаданием, превратив дома жилмассива, особенно улицу Гафеза, в швейцарский сыр.

И тогда мы смотрели, как ракета оставляла короткий яркий всплеск в воздухе, потом след ее терялся, поскольку маршевый двигатель не был рассчитан на такие расстояния, и она падала, куда ей понравится.

И это могло бы показаться на редкость странным орнитологическим наблюдением, но под траекторией грузинских ракет летал огромный старый орел.

Сидя на горе, я наблюдал за орлом.

Северо-западный ветер поднимал его над зеленой с коричневыми проплешинами пашен и почти черными махинами буковых лесов землей Южной Осетии. Думаю, он уже представлял себе замечательный уик-энд в гнезде с преподнесенной подруге сердца еще неощипанной курочкой из ближайшего села. Или, если повезет, крошечным ягненком. А если не повезет, то, на худой конец, сусликом, пойманным на краю поля, поскольку они всегда водятся только по межам — там распахано.

Орлы не летают в понятном нам смысле слова, то есть редко машут крыльями. Они расправляют их, позволяя воздушному потоку теребить перья, и одиноко распластываются над тем, что видно сверху только им, а нам недоступно. Он летел над грудой покатых травянистых холмов, постепенно повышавшихся к северо-востоку. Над серебряной, очень быстрой в это время года и похожей на старый акинак – сарматский клинок – рекой Лиахва, только снабженной турецкими зазубринами оросительных каналов. И над схожими с белыми полудрагоценными камнями селами Имеретии и Осетии.

Через несколько часов наблюдения я стал понимать его поведение. Его координатами не были селения, отдельные строения или церкви, как у летчиков боевых самолетов через много лет позднее. Он сжимал свои огромные когти в кулак, как человек перед боем. Он был просто мозгом и сердцем, обросшим перьями, позволявшими ему летать, а не как мы — только с нашей кожей. И как мне потом сказали местные орнитологи (а они там есть!), он привык не видеть огня и дыма и потому ужаснулся.

Вот эта самая ненависть в этих птичьих глазах – смесь злости и ужаса. Он увидел огни пожаров над Южной Осетией и почти вертикально поднимавшиеся столбы дыма, которые превращались в частички пепла, когда достигали его высоты и мешали ему поддерживать себя на восходящем воздушном потоке.

Выше, чем траектория «Алазани». Но ниже, чем дым от горящих сел.

И орел закричал. Это хуже, чем чайки, на которых я насмотрелся на Балтике, а эти твари своими криками наводили ужас и на совсем уж бывалых рыбаков, а не только на юнца-юнгу. Это был резкий металлический звук где-то на ре-бемоле (в детстве меня заставляли ходить в музыкальную школу) — квинтэссенция бессилия и злобы.

Он был тогда очень похож на меня. Только я не умел летать и так кричать. У меня нет перьев и загнутого клюва. Наверное, из-за этого я впоследствии стал так любить больших птиц.

Георгий Джиоев позвал меня к себе домой. Вопреки моим ожиданиям, он жил в Цхинвале, причем именно в жилмассиве, в который с периодичностью десять минут влетали «Алазани». У меня не было выбора. Все жители района вышли на улицу и укрылись во дворе, превратив свой высотный дом в естественную преграду ракетам, и развели во дворе что-то вроде костра, чтобы греться на ночь. Впоследствии такие костры я видел неделями во многих дворах Цхинвала. На выезде в сторону яблочных садов у села Никози построили импровизированную баррикаду из каких-то непонятных бетонных блоков.

«Я могу тебе помочь», — заговорщицки сказал Джиоев.

«В чем?» — я стоял во дворе и смотрел на ракеты, а вокруг суетились женщины из домов на улице Гафеза, чтобы приготовить горячий харчо на ночь для всех ополченцев на Никозском направлении.

«Я закопал в горах много оружия», — он подвинулся ко мне вплотную, — «я тебе дам его. Я попросил своих ребят, чтобы они не забирали у тебя пистолет».

«Хорошо», — сказал я. – «Потом покажешь, где закопал». Мне показалось, что он сошел с ума. В дальнейшем оказалось, что я был недалек от истины.

Тот самый момент, когда перестаешь удивляться чему бы то ни было вообще – не критичен. Ты не сошел с ума и не потерял эмоциональную чувствительность. Просто ситуация заставляет тебя думать о том, что уже ничего более интересного, чем было, не произойдет. Но в следующую минуту те же самые обстоятельства подбрасывают тебе новую случайность. Жизнь в абсурде – это жизнь сама в себе. Абсурд происходящего вокруг становится самодостаточным элементом биометрии – просто надо привыкнуть воспринимать события без внешней иронии, свойственной природным горожанам. Тогда в глубине тебя возникает – как цунами – волна веселого цинизма, и уже ничто не кажется невозможным.

Но и в то время и при тех обстоятельствах город продолжал удивлять меня – единственного человека, который был тогда готов удивляться.

И вот жена Георгия Джиоева оказалась по национальности венгерка. Повторяю: пожилая венгерка в Южной Осетии.

«Что ты здесь делаешь», — спросил я ее по-венгерски. Мы стояли и смотрели, как в ее дом – ту самую высотку – влетают грузинские ракеты, пока во дворе готовили походное харчо. Мы не могли ничего сделать. Джиоевы жили на четвертом этаже, и ее мало волновали ракеты, поскольку били выше. Гораздо больше она боялась, что кто-нибудь увидит, как она курит. Курящая женщина в Цхинвале до сих пор что падшая, хотя курят все повально, но лишь бы не увидел никто.

«Я вышла за него замуж, когда он служил в армии у нас в Закарпатье», — ответила она мне по-венгерски. – «Так многие у нас в Берегово делали, чтобы уехать оттуда».

«Твое дело», — ответил я. Я был в Берегово и не помню там ни одной воинской части кроме пограничников. Ближайшая была в Мукачево, — «но вали отсюда. Он не выдержит. Он уже сейчас гонит. А дальше будет хуже. Ты выходила замуж за секретаря райкома партии с большими перспективами, а теперь это сломленный и почти больной человек».

Я даже не знал, насколько я был прав даже в отношении самого себя. Я понимал, что я присутствую при начале кошмара, но, конечно же, не знал, насколько кошмарным будет это лето. И только под утро я понял, что я уже старше того старого орла, за которым недавно наблюдал.

Потом ко двору подъехала старая «пятерка» с тонированными стеклами. «Езжай с нами», — сказал парень из нее, приветливо помахивая пистолетом. И мы приехали в старый дом не то чтобы на окраине города, но и не в самом центре, где-то за вокзалом.

(Теперь-то я знаю, где был этот дом, и чей он был, но тогда для меня это было, как путешествие на Луну).

Там был накрыт стол.

Ну конечно же, там был накрыт стол. А как могло быть иначе?

Меня посадили как второго старшего за столом. И только тогда я сориентировался, где я и кто я, ибо за эти дни постепенно стал терять установившиеся представления о себе. И тут еще этот несуразный толстяк во главе стола.

Хозяин дома очень просил его: «Алан, у них очень красивые песни, и ты можешь их петь, только, умоляю тебя, не в моем доме». Но толстяк все равно запел по-грузински, его слово было старшим даже в чужом доме. Весьма недурно разделавшись с «Ласточкой», он сказал, что до этого никогда меня не видел, что было очевидной (для меня) ложью, но, скорее всего, он делал вид перед своими друзьями, которые, впрочем, и без этого его практически боготворили.

«Спой свои песни», — сказал он.

Я спросил: «На каком языке?»

Алан Чочиев – так его звали — быстро парировал: «А на каком ты можешь?»

Я ответил: «Могу на старорусском, могу по-литовски, могу по-польски, могу на украинском, белорусском…»

Он сказал: «Спой по-литовски».

Я вообще не умею петь. У меня нет голоса, хотя есть абсолютный слух. Слух позволяет мне говорит на чужих языках, воспроизводить неведомые в родном языке звуки и мелодический строй. Но петь я не умею даже на родном языке. Но я запел. Atlėke joudas varnas, atnešė baltų rankų… Прилетел черный ворон, принес белые ручки… Atnešė baltų rankų su auksa žiedeliu… Принес белые ручки да с золотым колечком…

Грустная и тяжелая песня о катастрофическом поражении литовских войск от татар при Черных Водах у Днепра.

И они меня слушали. И тогда я понял, что смысл не в том, что я пел, или чтобы я хоть что-то пел, а смысл в том, чтобы я хоть что-то говорил.

И когда я уже, кажется, готов был загреметь что-то вроде про «козачью славу», что мне всегда больше всего удавалось после третьего стакана, время снова совершило скачок, чем и спасло меня от дальнейшего позора, поскольку все сочли песню исполненной и принялись снова разливать и накладывать.

Евгений Крутиков

Читай самые интересные новости Градуса в Telegram!