Я подошла к больничной палате, а коллега-журналист,  взрослый, такой большой и сильный, говорил мне тихо: «Ты не сможешь общаться с ней, ты заплачешь, и она все поймет».

Помню, что ее звали Оксана. Муж погиб, а на ее теле не было живых мест от ожогов. Она не знала, что осталась вдовой. Так же, как и не знала ее свекровь, стоящая в коридоре. Только свекор подошел  к нам и еще к какой-то съемочной группе и попросил: «Не говорите им. Они женщины, они слабые, они не переживут. Они думают, что он пропал без вести. Но я ведь опознал его. По брюкам. Наскоро подшивали, и в спешке выбрали не ту по цвету нитку. Сын вначале не думал идти на первый звонок, а потом решил. Вот мать и спешила брюки подшить».

Они оказались сильнее, чем он думал. Все женщины Беслана оказались сильнее. И матери, и сестры, и бабушки, и жены, и дочки…

В доме Богазовых мы были несколько раз. Вначале  снимали фильм, потом писали статьи. А один раз я  просто так забежала  к ним, и не потому, что была совсем рядом, на соседней улице. Мне почему-то очень сильно, до некоего нытья в горле, захотелось обнять Залину. У нее был какой-то необыкновенный цвет волос — медовый, с солнечным оттенком. Тогда она была еще школьницей, но такой взрослой! Ведь ей пришлось учиться жить без мамы. Сегодня она выпускница столичного ВУЗа, самостоятельная, красивая, настоящая и зажигательно яркая. Такая, что окружающий мир рядом с ней кажется немного фальшивым и тусклым.

…На улице было много людей.  С одной международной молодежной организацией мы привезли в Беслан  полотно памяти. На длинном красном атласе приклеены фотографии детей, погибших в теракте. Одна из девушек, подошедших посмотреть на этот баннер, спросила меня: «Как дела?»

Мое удивление ее расстроило: «Вы меня не помните? Я Туаева».

Господи! Какой же взрослой ты стала! Тогда было холодно, и практически все время шел дождь. Это были дни 40-дневных поминок. Квартира  Маирбека Туаева  не могла вместить всех тех, кто приходил вспомнить его дочь Инну.  Выжившая сестра плакала без остановки. Ушла не просто родная душа,  а часть ее собственной жизни. Девочки-близнецы ничего не делали порознь. Общие друзья, интересы, увлечения и секреты. Она не могла понять, как сможет жить наполовину. Камера была включена, и только оператор остался в комнате. Мы вышли, чтобы никто не мешал ей говорить. Она вспоминала, она говорила сестре все, что не успела сказать за прожитые вместе 16 лет.

…По телевизору шел очередной бездарный и пустой концерт. «А Саша плюс Маша равняется «Л», — звучало с экрана. Простые, совершенно незатейливые слова словно выбили из меня стальную защиту. Я плакала и кричала. Тонны несказанных слов жалости, километры отчаянных фраз и волна сумасшедшей безысходности выходили из меня вместе с бессмысленными словами: «Никаких плюсов. Все погибли. Никакой любви у них больше не будет».

Я была уверена, что мир должен остановиться, потому что он не имеет права существовать после того, что случилось.

Но они, хоронившие своих детей,  снова оказались сильнее.

Когда я ждала ребенка, ко мне на одной из презентаций, подошла Сусанна Дудиева, обняла и пожелала всего самого светлого. Она сказала, что у меня родится чудесная девочка. Добрые слова словно укутали меня, а мои мысли снова и снова дублировали тот вопрос, рожденный еще в сентябре 2004 года: «Откуда они берут  в себе силы  оставаться добрыми и открытыми?»

В те нечеловечески страшные, но в тоже время такие реальные дни похорон, вереницы гробов несли по Беслану. По улицам разлилась скорбь, и звенящая боль проникала под кожу, въедалась в кости, и, не найдя выхода, оседала внутри, съедая все звуки, запахи, цвета и ощущения. Но в каждой квартире, несмотря на стоны и крики, жила сила. Сила людей, которых можно заставить плакать, но нельзя  разрушить.

…Мы шли по весеннему Дублину, и одна из женщин, чей сын пропал без вести в Беслане, попросила переводчицу сказать, что написано на выбранном ею сувенире. Надпись на крылышках маленького ангелочка на серебряной ниточке переводилась приблизительно так: «Верьте и ищите, ждите и  надейтесь».

50 детей и взрослых, бывших в заложниках, в рамках благотворительной программы поехали в Ирландию. Мы жили в замке поместья Барретстоун — том самом с красными воротами, когда-то принадлежавшем знаменитой Элизабет Ардан. Потом его выкупил Пол Ньюман и отдал детскому лагерю. Туда со всего мира приезжают детишки с различными болезнями на реабилитацию. Бесланские мальчики и девочки жили в маленьких коттеджах на территории поместья. Но ни горячий камин с пылающими дровами, ни психологи, ни родители не могли защитить их от ночных кошмаров. Каждое утро начиналось с пересказов снов. Я помню почти каждый из них. Первокласснику снилось раз за разом, как убивают его маму.

А еще в  Беслане, в одной очень уж маленькой квартире жил Руслан Бигаев. Детский церебральный паралич – это такой диагноз, когда родителям словно зачитывают приговор. Это когда и помочь вроде можно, а полного излечения нет. Это когда даже фонды неохотно идут навстречу, потому что нет явных результатов. Это когда вроде бы и не смертельно, но очень и очень страшно. Руслан с рождения был инвалидом. Но в школу пошел. И в первый раз, и в тот год, 1 сентября. Три дня в заложниках. Я смотрела на его маму и никак не могла задать ей этот вопрос: «Как она жила эти дни?»  Руслан выжил. Но к его физическому недугу прибавилось много других ранений и болезней.

Святые люди, великомученики, они смогли пережить те дни.  Они каждый день нам, ноющим и жалующимся на жизнь, продолжают преподносить урок мужества. Все бесланцы,  жены погибших сотрудников «Альфа» и «Вымпел», МЧС и МВД, их внезапно осиротевшее дети – они из когорты Сильных.

А потом пришли Другие: с  бесконечными комиссиями, приездами высокопоставленных чинов в Беслан, с круглыми столами. Были и  маги, и чародеи, и политические комедианты с яичницей на голове…

Читай самые интересные новости Градуса в Telegram!

• Беслан
• дети
• Северная Осетия
• терроризм